Памяти Людмилы Николаевны Мазанковой посвящается…

Сегодня, 02.04.2026 г, ровно 9 дней, как ушел светлый и в то же время яркий человек, не просто любящий профессию, а ей живущий. Людмила Николаевна была не просто выдающимся врачом и ученым, она создала целую инфекционную школу, воспитав плеяду учеников, один из которых –– заведующая  инфекционным отделением для детей с нейроинфекциями и менингитом №11 ИКБ №1 Галина Дмитриевна Гусева.

У каждого из вас был свой путь к ней. Что в первую очередь поражало в Людмиле Николаевне при знакомстве — её масштаб как ученого, невероятная работоспособность, требовательность или, наоборот, редкое человеческое тепло и участие?

При знакомстве с Людмилой Николаевной в первую очередь поражало то, как органично в ней уживались, казалось бы, несочетаемые вещи. Её масштаб как учёного не давил, а возвышал. Работоспособность казалась не просто чертой характера, а естественным законом её существа, словно время для неё текло иначе, вмещая сутки в каждый час. Требовательность была не сухой строгостью, а уважением к твоему будущему «я» — тем, которое она уже видела. Но самое замечательное, что несмотря на свой научный статус, Людмила Николаевна была удивительно отзывчивым, теплым, душевным человеком.

Она занимала высокие посты: завкафедрой, главный внештатный специалист. Как сочетались в ней роль строгого администратора, мудрого наставника и заботливого старшего коллеги, который всегда мог прийти на помощь?

Редчайший дар Людмилы Николаевны — дар целостности. В ней не было «смены масок»: строгий администратор не исчезал, превращаясь в доброго наставника, и наоборот. Все эти роли соединялись в единое, подчиненное одной цели — не просто управлять или учить, а созидать людей и превращать врачебное дело в призвание.

Людмила Николаевна вспоминала, что медицина пленила её ещё в детском саду. Был ли в вашей жизни подобный момент, когда после разговора с ней или наблюдения за её работой вы окончательно и бесповоротно поняли: «это мое»?

Я познакомилась с Людмилой Николаевной уже в довольно зрелом возрасте, когда мой выбор был сделан и судьба предопределена. Я наблюдала за научными работами Людмилы Николаевны еще будучи студенткой, изучала все ее монографии и применяла ее опыт в своей работе, как в преподавательской, так и в лечебной. Познакомившись с ней лично, я поразилась масштабу ее личности и мне очень захотелось быть «такой же как она» - так же любить свою работу, пациентов, так же безответно отдавать науке время, интересоваться искусством, природой и кучей интересных вещей

Она была автором более 500 научных работ и подготовила 15 диссертаций. Как ей удавалось зажечь в вас интерес к науке и превратить рутинную врачебную практику в настоящее исследование?

Я приехала в Москву из Томска, после защиты кандидатской диссертации именно для того, чтобы дальше заниматься научной работой под руководством Людмилы Николаевны. Отчетливо помню тот день, когда я (разыскав в интернете базу кафедры, съездив туда, узнав, что в этот день Л.Н. не в Тушинской больнице), пришла в больницу Г.Н.Сперанского, где в этот день был обход пациентов с Людмилой Николаевной. Она встретила меня очень тепло и приняла в свой коллектив. Интерес к научной работе она передавала как эстафету, собственным примером и особым взглядом на вещи. Людмила Николаевна обладала уникальным даром: она видела научную задачу там, где другие видели лишь «типичный клинический случай». Ее диссертанты - это человеческие судьбы, которые она провела за руку через хаос сомнений, неудач и радостей открытий. Но она создавала условия, при которых  заниматься наукой было интересно. Её вера в коллег и аспирантов была порой сильнее нашей собственной. Когда ты знаешь, что такой ученый видит в твоих сырых выкладках зерно будущего открытия, ты начинаешь рыть землю носом, чтобы не разочаровать. Она учила, что настоящий исследовательский интерес рождается у постели больного. Она не столько учила науке, сколько заражала способом думать.

Людмила Николаевна считала, что «лечить детей без знания инфекций просто невозможно». В чем, по вашему опыту, заключался главный секрет её педагогического мастерства? Что в её методах преподавания было самым необычным и эффективным?

Главный секрет педагогического мастерства Людмилы Николаевны заключался в том, что она преподавала не предмет, а способ мышления. Она не вкладывала знания в головы — она перестраивала архитектуру ума так, чтобы инфекция стала главной оптикой, через которую врач смотрит на любого больного ребенка. Её фраза «лечить детей без знания инфекций просто невозможно» была не лозунгом, а аксиомой, которой я и весь коллектив моего отделения придерживается по сей день. Самым необычным и самым эффективным в преподавании Людмилы Николаевны был ее собственный пример – кога в любое время дня и ночи она читала выписки, присылаемые ей и давала ответ и предлагала решение проблемы в вотсап или другой мессенджер.

Она вырастила целую плеяду врачей, разъехавшихся по всей стране. Ощущаете ли вы себя частью этой школы сегодня, чувствуете ли вы связь с другими её учениками и ответственность за продолжение её дела?

Безусловно, я — и, думаю, каждый, кому посчастливилось учиться у Людмилы Николаевны — ощущают себя частью этой школы. Но не в формальном, а в глубинном, почти родственном. Сегодня, когда мы разъехались — кто в областную больницу, кто в федеральный центр, кто в науку, кто в частную практику, — нас объединяет нечто большее, чем диплом или воспоминания. Это общий почерк клинического мышления. Мы узнаём друг друга на конференциях, даже не видя бейджа. Мы — сеть, разбросанная по карте, но настроенная на одну волну. И эта волна — бескомпромиссность в главном и человечность в деталях. Она не говорила громких слов. Она просто жила так, что иначе жить после неё — стыдно. Ответственность ощущается не как долг, а как естественное продолжение её присутствия. Когда я сомневаюсь в диагнозе, я мысленно спрашиваю: «А что бы сказала Людмила Николаевна?» И её голос в голове -заставляет перепроверить, перечитать, подумать ещё раз.

Продолжать её дело — это не повторять её темы и не защищать диссертации в её области. Это передавать дальше её способ мыслить. Моим ученикам и ординаторам я уже не говорю «я так считаю». Я говорю: «А что здесь не так? Давай рассуждать. Где инфекция прячется?» И когда вижу, как в их глазах загорается тот самый огонь — огонь исследователя у постели больного, — я понимаю: Людмила Николаевна будет всегда во мне. И её школа не просто продолжается — она дышит, развивается, умножается. Так что да. Я — её ученица навсегда. 

Какое наставление Людмилы Николаевны вы пронесли через всю свою карьеру и сейчас передаете уже своим ученикам? Возможно, это какая-то конкретная фраза или принцип, который стал вашим врачебным кредо?

Я видела, как она сама это делала. К ней приносили ребенка с «хорошими» анализами, но с мертвенно-бледным лицом и запавшими глазами. Другие врачи разводили руками: «лаборатория в норме». А Людмила Николаевна, не глядя на анализы, клала руку на живот, слушала, смотрела на зрачки, на дыхание — и говорила: «Здесь сепсис». А потом анализы «догоняли» её диагноз — через сутки. Она просто знала: болезнь всегда приходит раньше, чем её отпечаток на бумаге.

Остались ли в вашей совместной работе или в общении с ней вопросы, которые вы так и не успели ей задать?

Это очень глубокий и личный вопрос. Да, остались. И чем дальше, тем отчетливее они звучат — иногда как тихая боль, иногда как укор самому себе за то, что не спросил тогда, когда она еще могла ответить.

Самый главный, незаданный вопрос – почему он не о науке и не о диагностике. Он звучит так: «Людмила Николаевна, откуда у вас брались силы? Не профессиональные, а человеческие. Как вы сохраняли желание поздравить с днем рождения, узнать как развивается твой ребенок, как дела у пациента, которого я наблюдала месяц назад, когда вокруг рушилось всё?»

Её имя уже вписано в историю педиатрии. Как вы считаете, какое главное дело её жизни её ученики обязаны продолжить?

Людмила Николаевна била в колокол: эра инфекций не закончилась, они просто мутировали, научились прятаться, маскироваться. Сегодня многие молодые врачи мыслят аллергиями, аутоиммунными процессами, психосоматикой — и пропускают банальный, но коварный инфекционный процесс. Главное дело её жизни — заставить каждого педиатра сначала исключить инфекцию, а потом уже думать обо всём остальном. Мы обязаны продолжать эту «охоту на инфекцию» в каждой лихорадке, в каждом непонятном анализе, в каждом тяжелом ребёнке.

Для меня Людмила Николаевна была и остается примером отзывчивости, доброты, постоянного поиска знаний, любви к пациентам и коллегам. Безграничная любовь к профессии, уважение к коллегам, отзывчивость , доброта, понимание – то, что мы будем продолжать в своей жизни и работе. Очень люблю Людмилу Николаевну и жалею, что много времени, которое я могла с ней провести я потеряла.